#3,14чалька: Российские вузы не стали частью экосистемы инноваций. Что нужно сделать?

В своей венчурной практике мы нередко сталкиваемся с проектами, которые так или иначе связаны с вузами, – и заметили, что большинство из них объединяет одна характерная особенность: несмотря на понимание перспектив коммерциализации своих уникальных разработок, университетские коллективы оказываются в принципе не готовы к системному взаимодействию с внешними инвесторами. Мы видим, что понимание инноваций как внедряемых в реальный сектор новшеств еще не стало органичным для университетской среды, что затрудняет практический трансфер технологий и, как следствие, развитие самих университетов. Попытаемся разобраться, почему так происходит.

Начнем с базовой причины, по которой в России медленно развивается университетская инновационная экосистема – «университетский сепаратизм». Сегодня в мире достаточно примеров успешного взаимодействия крупных вузов с региональными властями и индустриальными партнерами в рамках территориальных инновационных кластеров, обеспечивающих успех той или иной страны на международном технологическом рынке. Скажем, BrainPort в Северном Брабанте, считающемся одним из самых инновационных регионов Европейского Союза. Толчком к развитию BrainPort стал кризис: в 1990-е крупнейших местных игроков сильно «лихорадило» – Philips пережил реструктуризацию, DAF обанкротился, а регион в итоге потерял почти 40 тысяч рабочих мест. Ответом на этот вызов стала правительственная инициатива о технологической кооперация между региональными властями, представителями бизнеса и академической сферой, в первую очередь Техническим университетом Эйндховена и Университетом прикладных наук AVANS из г. Бреда. Результатом этой кооперации стало создание одного из лидирующих мировых технологических хабов: сегодня именно на этот регион приходится треть всех инвестиций в R&D в Нидерландах, а сам регион тратит почти 3% ВВП на R&D (выше среднего показателя по стране и ЕС в целом). Долгое время на регион приходилось 10% европейских патентов в области полупроводников, но и по сей день больше половины патентов из Нидерландов приходятся на Северный Брабант. Другой классический пример – кластер Sophia Antipolis, возникший неподалеку от Антиба на французском Лазурном берегу по инициативе сенатора Пьера Лафита (отличный пример того, как технополис складывается в результате того, что называется «top-down approach», то есть по инициативе государства). Sophia Antipolis появилась в конце 1960-х благодаря объединению усилий руководства департамента Приморские Альпы, региональной торговой палаты и администраций нескольких близлежащих городов, но сердцем проекта стали местные университеты – на территории созданного научного парка работают 7 вузов, среди которых Университет Ниццы и Университет группы CERAM. К сожалению, в России при планировании поддержки инновационных территориальных кластеров (потенциальных лидеров инвестиционной привлекательности мирового уровня) – вузы как бы остались за бортом. Во всяком случае из числа двадцати с лишним региональных кластеров, поддержанных Министерством экономики РФ, активная роль местных университетов прослеживается не чаще чем в каждом четвертом-пятом – для примера можно привести «Новосибирский наукополис» (Новосибирский государственный технический университет, Сибирский государственный университет телекоммуникаций и информатики, Новосибирский государственный медицинский университет), «Самарсийй аэрокосмический кластер» (Самарский государственный технический университет, Самарский национальный исследовательский университет), «Пермский фармацевтический кластер» (Пермский национальный исследовательский политехнический университет, Пермская государственная фармацевтическая академия) и некоторые другие. Дело в том, что университеты, особенно большие, федеральные – «вещь в себе», у них самодостаточная инфраструктура и замкнутый цикл воспроизводства (показательный пример: бюджет Дальневосточного федерального университета и бюджет самого города Владивостока одинаковы – по 13 млрд. руб.). Зачастую университеты попросту не хотят и не видят необходимости входить в тесную кооперацию с муниципальными властями и местным технологическим бизнесом среднего масштаба.

При этом важно понимать, что сегодня не только условная «долина» питается от университетов, но и наоборот – успех выпускников «стенфордов» и «беркли» обусловлен большим количеством частных технологических компаний и фондов, работающих в непосредственной близости к кампусу. Например, Рен Анг, основатель культового стартапа Lytro, который занимается производством пленоптической фотокамеры, изучал вопрос камеры светового поля еще будучи студентом Стэнфорда. Выпустившись и основав свою компанию, он привлек инвестиции от K9 Ventures, чей офис находился неподалеку в Пало-Альто, а управляющий партнер также оказался выпускником Стэнфорда. У нас в стране по объективным причинам успешных технологических компаний, которые напрямую бы ассоциировали себя с конкретными вузами не так много, в качестве исключения можно привести связку МИКРАН (крупнейший российский производитель беспроводных систем связи) – университет ТУСУР (Томск), Центр речевых технологий (передовой разработчик голосовых и бимодальных биометрических систем) – университет ИТМО (Санкт-Петербург) и еще буквально несколько примеров. В большинстве случаев сотрудничество с бизнесом для региональных университетов сводится к тому, чтобы попасть в сеть опорных вузов какой-нибудь крупной госкорпорации. Например, у Росатома и Ростеха действительно уже буквально десятки вузов-партнеров, но работа с ними идет далеко не ради запуска и поддержки технологических стартапов, а скорее по спонсорской и попечительской модели и в лучшем случае приводит к поддержке эндаумент-фондов. Кстати, хотя эндаументов в России довольно много, более 50, но даже наиболее крупные – у топовых вузов, например, Сколтеха, МГИМО, СПбГУ – микроскопические по сравнению с западными аналогами и редко превышают сумму в несколько сотен миллионов рублей.

Отсутствие ярких кейсов системного взаимодействия университетов с крепким региональным технологическим бизнесом кроется еще и в устаревшем подходе к работе с партнерами, заложенной в «ДНК» вузов еще в 90-е, когда местные университеты попросту боролись за выживание. Сегодня все многообразие форм работы вузов с бизнесом по факту сведено к двум стандартным инструментам: создание базовых кафедр и привлечение заказов на НИОКР по хоздоговору. Ни в том, ни в другом инструменте в самом по себе нет ничего плохого, однако, на сегодняшний день получается, что они становятся тормозом университетских инноваций. Так, с помощью базовых кафедр крупные компании получают кадры, которые все равно приходится переучитывать, зато общество вполне может потерять потенциальных предпринимателей-инноваторов. Базовая кафедра – это «как сделать, чтобы отдельные элементы системы и дальше нормально работали» (в интересах корпоративного сектора), а не про то, «как поменять систему, чтобы она заработала эффективнее». В свою очередь хоздоговор тоже имеет свои риски и ограничения: заказчик получает разработку, которая не «доводится» и не внедряется разработчиком, а исполнитель пусть и зарабатывает какие-то деньги, но не получает возможности полноценной коммерциализации своих компетенций и интеллектуальной собственности. Из практики работ по хоздоговорам вытекает плачевный результат – российские университеты никак не научатся зарабатывать на производимой интеллектуальной собственности. Чтобы понять масштаб этой проблемы достаточно сравнить два примера: Северо-Западный университет в США в год зарабатывает на лицензировании около 200 миллионов долларов, а один из российских лидеров (согласно мониторингу инновационной деятельности университетов РФ, осуществленному университетом ИТМО и Российской венчурной компанией в 2016 году) по монетизации результатов интеллектуальной деятельности – Национальный исследовательский Мордовский государственный университет – в 2015 году заработал 5,8 млн рублей. Тут не действуют никакие скидки на размер экономики.

Безусловно, часть интеллектуальной собственности и не должна коммерциализироваться – это фундаментальная наука и те патенты, которые получают для выполнения требований присвоения ученых степеней. Но на балансе некоторых российских университетов стоит до 2 тыс. актуальных объектов интеллектуальной собственности – в то, что ни на одном из них нельзя заработать, верится с трудом. Скорее всего, это и есть те самые разработки, которые должны превратиться в реальные продукты, пройдя через полевые испытания и внедрение. С другой стороны, если говорить просто о международной конкурентоспособности университетов как генераторов интеллектуальной собственности, тут тоже ситуация печальная. Достаточно просто по смотреть на статистику по заявкам PCT (международное патентное соглашение): согласно вышеупомянутому исследованию ИТМО / РВК, всего 12 из 40 опрошенных университетов имеют хотя бы одну PCT-заявку (пять из них одной и ограничились), для сравнения – на один только Северный Брабант в 2015 году пришлось 3381 PTC-заявок.

Если наиболее очевидным способом коммерциализации интеллектуальной собственности является продажа патентов или лицензирование, то создание вузами малых инновационных предприятий (МИП), ставшее возможным несколько лет назад с появлением ФЗ-217, — новый механизм, который, по идее, поможет вузам выйти на новый уровень поддержки инноваций и отчасти нейтрализует перечисленные проблемы. Поначалу финансирование МИПов было для венчурных инвесторов не очень привлекательным, во многом из-за того, что была установлена минимальная неразмываемая доля вуза в уставном капитале МИПа (33,3% в случае с ООО). Такое требование исключало возможность «экзита» для вуза, а для потенциального инвестора резко затрудняло привлечение следующих раундов. Однако ряд поправок, принятых в 2013 году, сняли это несправедливое ограничение, кроме того, МИПы получили налоговые льготы, был упрощен процесс предоставления вузом приспособленных помещений для МИПа. Произошедшие изменения дали толчок к развитию МИПов в российских вузах. На 2016 год в среднем по российским университетам один МИП приходился на 1000 студентов, а размер привлеченных инвестиций в один МИП составил 1,2 млн руб. Правда, пока доход МИПы приносят в лучшем случае трети вузов, но положительная динамика налицо.

Оздоровление ситуации с МИПами, реализация программы «5-100» (повышение конкурентоспособности российских университетов среди ведущих мировых научно-образовательных центров), в которой принимает участие 21 вуз, наконец, создание сети опорных университетов – создают отличные предпосылки для оживления прикладной инновационной активности в университетах. А поддержать институциональное перерождение университетской экосистемы инноваций должны центры трансфера технологий и специализированные университетские венчурные фонды. Первые станут «одним окном», занимающимся всем, что можно коммерциализировать из разработок университета, а вторые – выберут и стартуют из этих разработок те, которые имеют потенциал превратиться в продукты с будущим на глобальном рынке.

Оригинал статьи: http://www.forbes.ru/tehnologii/343245-startapy-s-universitetskoy-skami-pochemu-v-rossiyskih-vuzah-ne-razvivayutsya

#муахаха: Биткоин в ловушке

Растущая в последние 2 года курсовая стоимость биткоина с одной стороны способствут популяризации криптовалют, с другой — препятствует широкому использованию биткоина в расчетах и его обращению на рынках. И причиной этому является т.н. ловушка закона Грешема.


Этот экономический закон, также известный как «Закон Коперника – Грешема», гласит: «Худшие деньги вытесняют из обращения лучшие» (другая формулировка: «Дешёвые вытесняют дорогие деньги») .

Впервые этот закон сформулирован знаменитым польским астрономом, математиком и экономистом Николаем Коперником в трактате «О чеканке монет» в 1526 году.

В 1560 году английский финансист Томас Грешем разделил деньги на «хорошие» и «плохие» и окончательно дал формулировку закону, который стал носить его имя.

Под «хорошими» Грешем подразумевал деньги, «внутренняя стоимость» которых была выше, чем у «плохих» с аналогичным номиналом. Например, золотая монета — это «хорошие» деньги, в отличие от бумажной банкноты с тем же номиналом.

«Хорошие» деньги, как правило, меньше подвержены инфляции или даже растут в стоимости со временем.

Позже к закону Грешема появились дополнения:

«Деньги, искусственно переоценённые государством, вытесняют деньги, искусственно недооценённые им».
«Деньги, с которых можно не платить налоги, вытесняют из обращения деньги, с которых налоги платить обязательно» (авторство приписывается грузинскому экономисту Кахе Бендукидзе).
Все деньги выступают с одной стороны, как средства обращения и платежа (при покупках и уплатах долгов), с другой — как средства накопления (перенос ценности, покупательной способности на будущее).

Это — основные функции денег, наряду с мерой стоимости и мировыми деньгами.

Очевидно, что «хорошие деньги» более привлекательны, как средство накопления. Поэтому, их владельцы не спешат раставаться с такими деньгами и пускать их в оборот (делать покупки или осуществлять различные платежи). Владелец ценных монет (из драгметаллов или коллекционных) предпочтет оставить их у себя, а вести расчеты бумажными банкнотами или банковской картой.

Поскольку курсовая стоимость биткоина («внутренняя стоимость») быстро растет, то биткоин становится своего рода «цифровым золотом», которое скорее будет накапливаться, чем использоваться для платежей и покупок.

То же касается и недооценки государством биткоина.

Таким образом, биткоин попадает в т.н. ловушку закона Грехема, которая препятствует его распространению расчетах и платежах на материальных рынках и рынках услуг.

Действительно, основная доля транзакций биткоина сейчас — это биржевые операции на криптовалютных биржах. Т.е. сделки, связанные с покупкой биткоинов за фиатные валюты, а также спекулятивном обмене биткоина на другие криптовалюты.

С другой стороны, сделки в биткоинах (как и прочих криптовалютах) сейчас практически не поддаются государственному регулированию, а, следовательно, не облагаются налогами. Поэтому, согласно вышеупомянутому дополнению Бендукидзе, криптовалюты будут вытеснять из обращения фиатные валюты, которые полностью контролирует государство.

Таким образом, у криптовалют, до тех пор, пока их каким-либо образом не станет контролировать государство, имеется возможность для широкого распространения на теневом рынке и в «серых» расчетах.

Автор Сергей Базанов

#этоинтересно: Как создается IT-страна в Армении

Лучшая школа в мире

Да, в десятке лучших школ есть и американская «AltSchool» с венчурным капиталом более 130 млн. USD, топ-менеджерами Google у руля и Марком Цукербергом в числе акционеров, и международная сеть «Школы Стива Джобса», и японский проект «Fuji».

Но и эти, и почти все остальные лидеры детского образования находятся в очень богатых странах. А в трехмиллионной Армении сумели создать центр «TUMO», удививший европейских экспертов и превзошедший в их глазах все увиденное в прочих регионах мира.

Туда едут специалисты в области образования и журналисты со всего мира. С одинаково восторженными отзывами можно познакомиться на арабском канале «Аль-Джазира» и на страницах либеральных американских изданий. При запуске наиболее успешных белорусских проектов в области подготовки программистов опыт этого учебного заведения тоже использовался, нам дважды это подтвердили их инвесторы и топ-менеджеры. Мы уже писали про успехи IT-бизнеса в Армении, но в образовании достижения страны способны впечатлить еще больше.

Так что это за «TUMO» и какие «креативные технологии» там изучают?

В 2011 году филантроп Сэм Симонян с супругой Сильвией создали уникальный учебный центр, где бесплатно учатся тысячи армянских детей. В зеленой зоне на окраине Еревана построено современное здание, которым гордился бы любой технологический вуз. Здесь на 6000 м2 расположены 450 рабочих мест с компьютерами; полностью оборудованные студии для фото- и видеосъемки, звукозаписи и репетиций музыкантов; собственный кинозал для просмотра созданных учениками фильмов и мультиков; специальная комната компьютерных игр, оснащенная самыми современными геймерскими девайсами – на них тестируют разработанные детьми видеоигры и «режутся» в новейшие разработки лучших мировых студий.

В головном центре и его филиалах учатся более 10 тыс. армянских школьников, в том числе 7 тыс. в Ереване, 2 тыс. – в Гюмри. Проект настолько успешен, что сегодня поставлена цель: создать небольшие филиалы «TUMO» (от 500 до 1000 человек) во всех сколько-нибудь значимых населенных пунктах Армении, полностью охватить всю территорию страны, дать равные возможности всем подросткам. Прямо сейчас такой центр создается в горном селе Кохб.

Стать TUMOистом

Сразу отметим: «TUMO» не делает работу обычных школ и вузов. Это дополнительное образование для детей.

И государственные учебные заведения рады такому партнерству. Школьники начинают осознавать, что знание – великая ценность, приучаются к дисциплине, постоянному самообразованию, умению преодолевать трудности и идти к цели. С такими детьми школам приятней и легче работать, ведь эти тинэйджеры уверены, что учиться – это круто. Практически все они нацелены на поступление в университеты.

Приемная комиссия «TUMO» не отказывает никому. Если вы живете в Армении и вам от 12 до 18 лет, то двери школы для вас открыты. Нетрудно догадаться, что желающих более чем достаточно, поэтому  возникает очередь. К примеру, в Ереване надо ждать до 2 месяцев с момента подачи документов. При поступлении заключается символический двухгодичный контракт с новичком и его семьей. Требования этого документа просты и логичны: не портить школьное имущество, не пропускать занятия без уважительной причины, вести себя подобающе.

Сейчас учебный день начинается в 15.30 и до ночи здесь успевают смениться три группы детей. В обозримом будущем будут заняты и утренние часы. Идет разработка программы по «доучиванию» студентов армянских вузов.

Чему там учат?

Образовательный процесс построен вокруг 4 главных направлений: анимация, вэб-дизайн, кино- и видеопроизводство, разработка компьютерных игр (Animation, Web design, Filmmaking, Game development). Но это не специальности и не факультеты. Каждый ребенок имеет свой собственный индивидуальный учебный план, который может включать любые предметы из этих основных блоков. Изучать надо то, что нравится, к чему есть способность и что по силам.

Список возможных «уроков» и дисциплин представляет собой весьма необычное сочетание: музыка, программирование, робототехника, журналистика и новые медиа, мода и создание одежды, дизайн, фотография, рисование, компьютерная анимация, 2D-графика, 3D-моделирование. Изучать все это сразу никто не обязан, да и это, наверное, невозможно. Кто-то берет 3 дисциплины, кто-то – больше, а для некоторых лучше сфокусироваться на чем-то одном.

Пересечения дисциплин могут быть самые неожиданные. Ребенку ведь тяжело неотрывно сидеть час или два за компьютером, изучая пусть интересные вещи, но требующие постоянной сосредоточенности и запоминания больших объемов данных. Каков выход? Здесь объединили курс программирования на JavaScript и занятия кикбоксингом. В перерывах между написанием кода идут спарринги. И это вовсе не чисто мужская группа, у девочек такая организация уроков вызывает не меньший восторг.

Курс промышленного дизайна подразумевает не только изучение теории и представление своих идей на бумаги и мониторе. Дети, к примеру, делают настоящую мебель из дерева и металла, это отдельный спецкурс.

Вместо дневников и расписания ученики используют интерактивный учебный план, больше похожий на компьютерную игру. На самом деле они взаимодействуют с мощной образовательной системой, основанной на самообучающемся искусственном интеллекте.

Наиболее продвинутые и успешные школьники получают статус коучей, тренеров. Они помогают новичкам во время первых месяцев обучения, вместе с преподавателями ведут практические занятия.

Как в хорошем западном университете, лучшие выпускники не только привлекаются к педагогической деятельности, но и участвуют в запуске инновационных бизнесов на базе родного учебного заведения. Сейчас в рамках «TUMO» работает три доказавших свою жизнеспособность стартапа, созданных недавними учениками: мультипликационная «Yelling Animation Studio», центр архитектурного и промышленного дизайна «Ardean», компания в области новых медиа, видео- и фотопродакшена «Teen Media Project».

На взлете проект в области разработки компьютерных игр: все верят, что команда, создающая сегодня на грант Евросоюза антикоррупционный квест «Tales of Neto», станет полноценным бизнесом, настоящей GameDev-студией. Несложно заметить, что привычного нам IT-аутсорсинга среди этих проектов нет вообще.

Чему не учат?

Центр не обучает математике, физике, иностранным языкам и другим школьным предметам.

Более того, здесь нет актуальной для нашей страны направленности на подготовку программистов. Безусловно, в рамках учебных планов присутствуют HTML и CSS, необходимые вэб-дизайнерам для разработки сайтов. В этом же контексте ученики проходят некоторые языки программирования и отдельные библиотеки-фрэймворки: JavaScript, PHP, Node JS. При работе с игровым «движком» Unity неминуемо используется ещё и C# (или Java как альтернатива).

Но «TUMO» нацелен на подготовку специалистов, создающих очень дорогой и востребованный в развитых странах контент — компьютерные игры, мультфильмы, фильмы и видеоролики. Член попечительского совета Пегор Папазян прямо говорит, что у них нет цели массово готовить кадры, конкурирующие с низкооплачиваемыми кодерами и сайтостроителями из Индии и Бангладеш.

Еще есть навыки, которые не выделены в отдельные учебные дисциплины, им не учат, но они неминуемо становятся частью личности любого выпускника. Это готовность и умение работать в команде, смелость выступать публично, стремление к знаниям и к высоким достижениям.

Как учат в TUMO?

Сразу после зачисления для новичка начинается подготовительный период – первая ориентационная сессия. Ребенок получает электронную карту студента, доступ к личному аккаунту в обучающей системе и приходит в «TUMO» раз в неделю. Сначала занимается один час, потом продолжительность занятия увеличивается вдвое. Это время самообразования. Школьник получает необходимые базовые навыки, определяется с выбором одного из 4 главных направлений учебы и с конкретными предметами, которые он будет проходить на протяжении ближайших двух лет.

Вообще, не менее 1/3 времени учебы в «TUMO» должно быть потрачено на самообразование. Дать ребенку навыки и привычку самостоятельной учебы, поиска информации – это приоритеты такой системы. В это время с детьми работают не взрослые преподаватели, им помогают разбираться в новом материале выпускники, почти их ровесники. Многие прямо говорят, что это скорее друзья, чем учителя.

После завершения ориентационной сессии дети приступают к практическим занятиям, еще их называют «Workshops». Интенсивность учебы возрастает до двух дней в неделю (суббота + любой будний день), как правило, около часа. Ведут эти занятия штатные преподаватели, имеющие глубокие знания и реальный опыт. Это также ориентировочно 1/3 всего учебного времени.

И самая высокая ступень образования в «TUMO» – мастер-класс («Learning Laboratory») одного из ведущих мировых специалистов в изучаемой области. Ученик в течение двух-трех недель должен каждый день работать не менее 2-3 часов в рамках выбранного проекта.

К мастер-классу допускается школьник, успешно прошедший три уровня «Workshops», то есть практических занятий. По итогам «Learning Laboratory» ученик должен представить дипломный проект. Это может быть компьютерная игра или другая программа, портфолио фотографа, вэб-сайт, музыкальное или иное произведение по профилю обучения.

Текущих оценок, в нашем понимании, здесь нет. Но в рамках «Workshops» и «Learning Laboratory» ученик выполняет практические задания. Из завершенных работ формируется его дипломное портфолио. Если работа не сдана, есть, конечно, шанс повторить проваленный курс. Но с точки зрения учебного центра, это очень тревожный момент. Он говорит о том, что ребенок прогуливал многие занятия либо вообще забросил учебу.

Но это ситуация редкая и необычная. Гораздо типичнее для этих ребят академические и карьерные успехи. Хотя всего лишь несколько поколений выпускников «TUMO» закончили среднюю школу (старшим сейчас всего 20 лет), но среди них уже есть студенты ведущих вузов мира – MIT, Принстонского университета. 40% учащихся самого престижного среднего учебного заведения Армении, англоязычного колледжа UDC Dilijan, составляют выпускники разных филиалов «TUMO».

Откуда берутся учителя будущего?

У «TUMO» достаточно средств, чтоб нанимать лучших специалистов на армянском рынке труда, конкурировать за кадры с местным бизнесом, иностранными компаниями и университетами. Очевидно, что в более чем миллионном Ереване есть высококлассные профессионалы.

Но откуда взять опытных преподавателей 3D-моделирования, современной музыки, вэб-дизайна и программирования в других населенных пунктах? Например, в высокогорном селе Кохб, где проживает немногим более 4 тыс. человек?

Найдено простое решение: преподаватели ереванского «TUMO» один раз в 3-4 месяца выезжают в региональный филиал и целый месяц преподают там. Таким образом, есть возможность поддерживать одинаково высокие стандарты в любом из учебных центров.

Рабочие часы штатных учителей и в столице, и в регионах расходуются очень разумно и рационально. Как уже отмечалось, не менее трети учебного времени дети работают самостоятельно. Да, им помогают интерактивные обучающие системы, рядом с начинающими школьниками всегда есть готовые поддержать и дать пояснения старшие выпускники-тренеры. Кто может и хочет учиться, тот неминуемо получит все необходимые стартовые знания. Кто пока не готов, тот отсеется и не будет транжирить рабочее время опытных преподавателей. В итоге, при почти индивидуальном подходе к каждому из 10 тысяч учеников, работу всех четырех учебных центров обеспечивают всего 160 сотрудников.

Мастер-классы в «TUMO» проводили такие известные люди, как продюсер самой успешной в мире мультипликационной студии «PIXAR» Кэтрин Сафарьян, один из ведущих инженеров беспилотных автомобилей в «Uber» Раффи Киркорян, основатель новостной платформы «Reddit» и венчурный инвестор Алексис Оганян, американский разработчик компьютерных игр «Halo», «Marathon» и «Myth» Алекс Серопян, вокалист группы «System of a Down» Серж Танкян. И это далеко не полный список.

Как привлечь к проведению мастер-классов для школьников звезд мирового уровня? Доходы некоторых из них сравнимы с годовым бюджетом «TUMO». Для них это чисто волонтерская, благотворительная деятельность. Приглашающая сторона оплачивает проезд и проживание, но никакого оклада или почасовых ставок даже не пытается предлагать.

Звезд из разных областей творческой деятельности просто приглашают со всего мира. И это не только армяне, но и знаменитые люди других национальностей. Хотя, безусловно, огромную роль в их привлечении играет зарубежная армянская диаспора, авторитет и связи ее представителей.

Деньги для образования: спонсоры, госкомпании и краудфандинг

Первые 20 млн. USD на проект пожертвовал благотворительный фонд техасского бизнесмена армянского происхождения Сэма Симоняна и его супруги Сильвии, о которых уже упоминалось выше. На эти деньги в Ереване построено современное шестиэтажное здание, закуплено и установлено все необходимое оборудование.

Сам учебный центр занимает два первых этажа. А основную часть текущих доходов «TUMO» получает от сдачи в аренду четырех верхних уровней. Помещения построены с прицелом на дальнейшее расширение, и это не мешает учебному процессу. Арендаторы подобраны тоже не случайные – это медийные и высокотехнологичные компании, создающие творческую атмосферу и иллюстрирующие, чего могут добиться образованные люди. Крупнейший из них – самый успешный армянский стартап «PicsArt», мобильный фото- и видеоредактор, установленный на 350 млн. телефонов по всему миру.

Денег от аренды хватает для успешного функционирования центра. На экспансию за пределы Еревана их недостаточно. Но инициативу семьи Симонян подхватили другие спонсоры, и отделения «TUMO» появились еще в трех армянских городах. Например, Центробанк Армении создал филиал на базе своего учебного центра в курортном городке Дилижан.

А самым интересным стал старт филиала в Гюмри, втором по величине городе Армении. Это был «народный» краудфандинговый проект. Всеармянский благотворительный союз и телеканал «Shant TV» анонсировали марафон по сбору денег на новое учебное заведение. И все получилось: теперь это вторая по величине армянская школа будущего, где учатся 2 тыс. детей.

В конце концов, этот процесс приобрел лавинообразный характер, и филиалы «TUMO», в итоге, будут в каждом населенном пункте Армении, где наберется хотя бы несколько сотен детей нужного возраста.

Дальше – международная экспансия. Собственно, она уже началась. Первый зарубежный центр «TUMO» откроется в Бейруте в конце этого года.

Автор публикации: Александр ПЛЮСКОВ

Оригинал статьи: https://neg.by/novosti/otkrytj/shkola-buduschego—-kak-sozdaetsya-it-strana-v-armenii

factYOU: Термин «искусственный интеллект» потерял смысл

image

В научной фантастике возможность угрозы со стороны искусственного интеллекта (ИИ) связана с взаимоотношениями людей и разумных машин. Будь то Терминаторы, Сайлоны или такие вспомогательные машины, как компьютер из «Звёздного пути» или дроиды из «Звёздных войн», машины заслуженно называют искусственным интеллектом, когда те становятся разумными – или, по меньшей мере, осознают себя достаточно, чтобы действовать мастерски, неожиданно и по собственному желанию.

Что же можно сказать о текущем взрыве «якобы ИИ» в СМИ, индустрии и технологиях? В некоторых случаях назвать нечто «ИИ» в принципе возможно, хотя и с натяжкой. Робомобили не сравнить с R2D2 (или Hal 9000), но у них есть набор датчиков, данных и вычислительные возможности для выполнения сложной задачи вождения автомобиля. В большинстве случаев системы, заявленные, как ИИ, не осознают себя, не разумны, не обладают волей и не могут удивлять. Это просто программы.

Примеры неправомерного использования термина «ИИ» можно встретить где угодно. Google спонсирует систему, определяющую неподобающие комментарии – алгоритм с машинный обучением Perspective. Но оказывается, что его можно обмануть простыми опечатками. ИИ должен укрепить границу США, но на поверку он оказывается всего лишь сетью из датчиков и автоматами с сомнительными возможностями по составлению профиля человека. Точно так же «ИИ для большого тенниса» оказывается всего лишь улучшенным датчиком, использующим коммерчески доступное компьютерное зрение. Facebook рассказывает о разработке ИИ, способного определять суицидальные настроения по размещённым записям, но если присмотреться, это оказывается не более, чем фильтр с отслеживанием слов и последовательностей, отмечающий посты для их последующего рассмотрения людьми.

Чудеса ИИ превозносятся не только в техническом секторе. Coca-Cola собирается использовать «ИИ-боты» для «быстрого собирания рекламных материалов на коленке» – что бы сие ни значило. Схожие попытки заставить ИИ создавать музыку или писать новости на первый взгляд выглядели многообещающе – но ИИ-боты, пытавшиеся исправлять в Википедии опечатки и ссылки, застревали в бесконечных циклах. Согласно консультационной фирме Botanalytics, занимающейся вопросами взаимодействия людей и ботов (нет, правда!), 40% собеседников прекращают попытки общения с ботами после первого раза. Может, это потому, что боты – всего лишь обычные системы типа «нажмите Х, чтобы узнать Y» в модной упаковке, или же хитро автоматизированная игра Mad Libs [настольная игра с пропущенными в тексте словами, куда нужно вставить случайные слова и затем прочесть её вслух, угорая от абсурдности – прим. перев.].

ИИ – это когда компьютеры действуют, как в кино

ИИ стал модной темой для корпоративных стратегий. Экономист из Bloomberg Intelligence, Майкл Макдона [Michael McDonough] отслеживает упоминания «ИИ» в транскрипциях публичных обсуждениях финансовых результатов работы компаний [earnings calls], и отмечает большой всплеск количества упоминаний в последние пару лет. Компании похваляются неназываемыми покупками в сфере ИИ. ОтчётGlobal Human Capital Trends от Deloitte Touche Tohmatsu Limited [международной сети компаний, оказывающих услуги в области консалтинга и аудита – прим. перев.] 2017 года утверждает, что ИИ уже произвёл «революцию» в жизни и образе мышления людей – но без указаний конкретики. Тем не менее, в заключении отчёта указано, что ИИ заставляет лидеров корпораций «заново обдумывать некоторые из основных своих структур».

В СМИ и в общении простейшие возможности иногда раздуваются до чудес ИИ. В прошлом месяце Twitter объявил об обновлении, помогающем защищать пользователей от низкопробных и оскорбительных твитов. Всё обновление сводится к простому обновлению системы, скрывающей записи от заблокированных, заглушенных или новых учётных записей, а также к добавлению неких не упоминаемых фильтров содержимого. И всё равно, такие изменения, заключающиеся в чём-то не сильно более сложном, чем дополнительные условия в запросах к базам данных, описываются, как «постоянная работа компании над тем, чтобы сделать ИИ умнее».

Я попросил моего коллегу из Georgia Tech, Чарльза Избела, исследователя ИИ, высказаться по поводу значения термина «ИИ». Он сразу же ответил: «Это когда компьютеры действуют, как в кино». Звучит несерьёзно, но подчёркивает присущую ИИ связь с теориями когнитивизма и разума. Лейтенант-командер Дейта порождает вопросы по поводу того, какие свойства и возможности делают существо разумным и обладающим моралью – как и робомобили. Фильтр содержимого, прячущий записи в сосцсетях, сделанные с учётных записей без аватарок? Это не то. Это просто ПО.

Избел считает, что систему можно назвать ИИ, если у неё есть по меньшей мере две особенности. Во-первых, она должна обучаться в ответ на изменения окружения. Вымышленные роботы и киборги делают это незаметно, благодаря волшебству абстракции рассказа. Но даже простейшая система с машинным обучением, типа динамического оптимизатора от Netflix, старающегося улучшить качество сжатого видео, принимает данные от зрителей-людей и использует их для тренировки алгоритма, который затем делает выбор, связанный со следующими передачами видео.

Второй признак настоящего ИИ: то, чему он обучается, должно быть достаточно интересным, чтобы этому было сложно научиться людям. Это разделяет ИИ и простую компьютерную автоматизацию. Робот, заменяющий людей-рабочих на сборке автомобилей – это не ИИ, а просто машина, запрограммированная на автоматическое повторение работы. Для Избела, машина или компьютер с настоящим ИИ демонстрировали бы самоуправление, вели бы себя неожиданно и нестандартно.

ИИ может напомнить творцам и пользователям, что сегодняшние компьютерные системы не представляют собой что-то особенное

Нытьё по поводу несбывшихся достижений ИИ, возможно, покажется вам неважным. Если сегмент машин, оснащённых датчиками и подкреплённых данными, будет расти, возможно, людям будет полезно отслеживать эволюцию этих технологий. Но опыт подсказывает, что к вычислительным достижениям нужно относиться с подозрением. Я уже говорил, что слово «алгоритм» превратилось в культурный фетиш, в мирской, технический эквивалент божественного. Неразборчивое использование термина представляет обычное, не лишённое недостатков, ПО в виде ложного идола. С ИИ та же история. Как пишет автор ботов Алисон Пэриш, «когда кто-то говорит об ИИ, он имеет в виду компьютерную программу, написанную кем-либо».

В блоге MIT Technology Review специалист по информатике из Стэнфорда Джерри Каплан пишет нечто похожее: «ИИ – это сказочка, сделанная на скорую руку из несовместимых инструментов и технологий». Специалисты по ИИ, судя по всему, соглашаются с ним, называя эту область «фрагментированной и по большей части неуправляемой». В связи с нелогичностью использования термина ИИ, Каплан предлагает заменить его на «антропные вычисления» – это программы, которые должны вести себя, как люди, или взаимодействовать с ними. С его точки зрения, мифическая сущность ИИ, включающая наследие, пришедшее из повестей, кино и телевидения, делает этот термин страшилкой, от которой хочется избавиться, а не будущим, на которое хочется надеяться.

Каплану вторят не последние люди. Когда математик Алан Тьюринг случайно придумал идею машинного интеллекта почти 70 лет назад, он предположил, что машины станут умными, когда они смогут притвориться людьми и обмануть таким образом реальных людей. В 1950-х эта идея не казалось реальной. И хотя мысленный тест Тьюринга не ограничивался компьютерами, тогда машины, способные проводить относительно простые вычисления, всё ещё занимали целые комнаты.

Сегодня же машины постоянно обманывают людей. Не обязательно притворяясь людьми, но убеждая последних, что они представляют собой достаточно хорошие альтернативы другим инструментам. Twitter, Facebook и Google – это не улучшенный версии городских ратуш, центров сбора соседей, библиотек или газет – это другие виды этих предприятий, управляемые компьютерами, со своими достоинствами и недостатками. Последствия этих и других сервисов необходимо оценивать с точки зрения того, что они – всего лишь определённые реализации ПО в рамках корпораций, а не тотемы потустороннего ИИ.

В этом смысле Каплан может оказаться прав: отказ от термина может стать наилучшим способом изгнания его дьявольского влияния на современную культуру. Но более традиционный подход Избела – то, что ИИ – это машины, обучающиеся, и действующие сообразно изученному – тоже имеет свои преимущества. Защищая свой возвышенный статус в традиции научной фантастики, ИИ может напомнить создателям и пользователям простую правду: сегодняшние компьютерные системы не представляют собой что-то особенное. Это всего лишь инструменты, изготовленные людьми, выполняющие программы, изготовленные людьми, обладающие свойствами и недостатками и того, и другого.

 

Использован материал: https://geektimes.ru/post/287594/

#этоинтересно: Стартапы и корпоративные договоры


Почему стратап «уводят» в офшор?

Если дело не только в пафосной иностранной юрисдикции, то остаются такие варианты как, например:

  • оптимизация от налогообложения;
  • возможность использовать инструменты английского права.

Одним из таких инструментов может быть корпоративный договор. Весьма эффективный инструмент, позволяющий урегулировать договоренности внутри компании.Есть только один нюанс: чтобы применить его уходить в офшор совершенно не обязательно. Этот инструмент уже много лет живет и прекрасно работает в рамках законодательства РФ.

Итак, если ваш стартап поднимает инвестиции в России и понты вам не дороже денег, то приглашаем вас провести полезную и приятную встречу с юристом.

В этот весенний вечер мы обсудим:

  1. Что такое корпоративный договор и зачем он нужен;
  2. Заключение корпоративного договора – в какой форме заключить, кто может быть стороной договора и как его изменить;
  3. Условия корпоративного договора – что можно или что нельзя включать в договор;
  4. Судебная практика и корпоративный договор – как работает в реальности.

 

Весь вечер на экране: Людмила Харитонова (юрист, управляющий партнер Юридической компании «Зарцын, Янковский и партнеры«).

С 2005 года работала в консалтинговых компаниях и производственных предприятиях. С 2006 являлась заместителем генерального директора по правовым вопросам на крупнейшем спиртовом предприятии. И вот уже более 8 лет возглавляет юридическую компанию.

Специализируется в области интернет-права и поддержки интернет-проектов. Имеет ряд публикаций и монографий, степень MBA. Специализируется в области интернет-права, интеллектуальной собственности. Эксперт ФРИИ, Бизнес Инкубатора ВШЭ и др.