Стартап Bancor привлек более $140 млн менее чем за 3 часа

Редакция Finance Magnates отслеживала в режиме реального времени процесс этого краудсейла, происходящий в израильском финтех-хабе The Floor, членом которого является Bancor. Это коворкинговое пространство, расположенное в здании Тель-Авивской фондовой биржи, обеспечивает израильским стартапам выход на мировые финансовые учреждения.

Напомним, что Bancor Protocol – это протокол для нового поколения криптовалюты на базе смарт-контрактов, который позволяет конвертировать любой токен в другой без участия второй стороны для обмена. Это становится возможным благодаря тому, что смарт-токены содержат в своем постоянном балансе резервов один или более других токенов, что позволяет автоматически определять их цену вне зависимости от величины торговых объемов и количества покупателей.

Наличие подобного механизма обеспечивает таким смарт-токенам бесконечную ликвидность, предлагая техническое решение для устранения проблем с ликвидностью, с которыми сталкиваются многие криптовалюты. Кроме того, снижение входного барьера позволит создать “длинный хвост” пользовательских криптовалют.

 

Оригинал статьи: http://ru.forexmagnates.com/startap-bancor-privlek-bolee-140-mln-menee-chem-za-3-chasa/

#этоинтересно: Начата разработка альтернативного проекта о пользовании big data

Фонд развития интернет-инициатив совместно с бизнесом разработает свою версию законопроекта о «больших [массивах] данных» (big data). Закон готовит рабочая группа при администрации президента, но игроки рынка раскритиковали ее вариант.

О создании альтернативного законопроекта по пользованию и регулированию big data рассказал РБК в ходе ПМЭФ директор Фонда развития интернет-инициатив (ФРИИ) Кирилл Варламов. По его словам, над предложениями, которые лягут в основу законопроекта, работают сразу несколько крупнейших компаний из различных областей, включая «МегаФон», МТС, «Яндекс», X5 Retail Group и ассоциацию «Финтех» (объединяет крупнейшие банки).

«Люди все сильнее обеспокоены тем, что их данные используются как-то и где-то, а они об этом ни сном, ни духом, — говорит Варламов. — При этом большие данные — это не только про отдельных людей, а про целые отрасли, и для всех нужно определить правила». По словам главы ФРИИ, сейчас процедуры сбора и оперирования большими данными никак не отрегулированы, в том числе пределы их обращения внутри страны и за рубежом, условия использования российскими и иностранными компаниями.

«С точки зрения рисков, такая неурегулированность означает как минимум две проблемы: потеря Россией рынка с потенциалом капитализации компаний не менее чем в $40 млрд, а также нарушение суверенитета и гостайны — возможность бесконтрольного получения и анализа данных о пользователях», — отметил Варламов и уточнил, что инициативу планируется оформить в законопроект примерно в течение шести месяцев.

Под «большими данными», или big data, операторы связи и интернет-компании понимают операции с большими объемами обезличенной информации о пользователях. Представители «Ростелекома», мобильных операторов «большой тройки», интернет-компаний «Яндекс» и Mail.Ru Group ранее называли big data одним из направлений своего роста.

С 2007 года в России регулируется оборот персональных данных, под которыми понимают любую информацию, которую можно соотнести с конкретным физическим лицом. В частности, с 1 сентября 2015 года закон требует хранить обработанные персональные данные россиян на территории страны.

Осенью 2016 года глава Роскомнадзора Александр Жаров заявил, что рабочая группа по вопросам развития интернета при администрации президента, которую возглавляет Игорь Щеголев, начала разработку законопроекта, регулирующего работу с «большими пользовательскими данными». Определения этого понятия пока нет. Как объяснял представитель рабочей группы, речь идет о всех данных о пользователе, которые собирают информационные системы и устройства, в том числе профили на различных интернет-ресурсах. По мнению главы Роскомнадзора, к этой категории данных можно отнести практически всю информацию о геолокации, биометрии, а также о пользовательском поведении на различных сайтах. «Все это является предметом анализа транснациональных интернет-компаний и, очевидно, требует регулирования, как сейчас работает закон «О персональных данных», — говорил Жаров.

В середине мая «Ведомости» писали, что для регулирования больших пользовательских данных в России может быть создан специальный оператор. Он будет собирать данные со всех операторов — госорганов, юридических и физических лиц. Финансировать его деятельность будет специально созданный фонд, куда операторы больших пользовательских данных будут раз в квартал отчислять 2% доходов от обработки данных.

Кирилл Варламов раскритиковал законопроект об обработке больших массивов пользовательских данных. «Это очень сырой проект, который не обсуждался с отраслью», — говорит Варламов. Среди основных его недостатков он назвал проблему фокуса только на пользовательские данные, хотя основной массив информации формируется «интернетом вещей», то есть приборами, датчиками и механизмами. Проблему он также видит в идее создания единого госоператора ​ big data — некой структуры, куда все, кто работает с большими данными, должны перечислять 2% от своих доходов и передавать все алгоритмы обработки, то есть дорогостоящую интеллектуальную собственность.

Авторы: Ирина Парфентьева, Анна Балашова, Анна Вовнякова

Подробнее на РБК: http://www.rbc.ru/technology_and_media/02/06/2017/59313ea19a79474a5e288e0a

#3,14чалька: Российские вузы не стали частью экосистемы инноваций. Что нужно сделать?

В своей венчурной практике мы нередко сталкиваемся с проектами, которые так или иначе связаны с вузами, – и заметили, что большинство из них объединяет одна характерная особенность: несмотря на понимание перспектив коммерциализации своих уникальных разработок, университетские коллективы оказываются в принципе не готовы к системному взаимодействию с внешними инвесторами. Мы видим, что понимание инноваций как внедряемых в реальный сектор новшеств еще не стало органичным для университетской среды, что затрудняет практический трансфер технологий и, как следствие, развитие самих университетов. Попытаемся разобраться, почему так происходит.

Начнем с базовой причины, по которой в России медленно развивается университетская инновационная экосистема – «университетский сепаратизм». Сегодня в мире достаточно примеров успешного взаимодействия крупных вузов с региональными властями и индустриальными партнерами в рамках территориальных инновационных кластеров, обеспечивающих успех той или иной страны на международном технологическом рынке. Скажем, BrainPort в Северном Брабанте, считающемся одним из самых инновационных регионов Европейского Союза. Толчком к развитию BrainPort стал кризис: в 1990-е крупнейших местных игроков сильно «лихорадило» – Philips пережил реструктуризацию, DAF обанкротился, а регион в итоге потерял почти 40 тысяч рабочих мест. Ответом на этот вызов стала правительственная инициатива о технологической кооперация между региональными властями, представителями бизнеса и академической сферой, в первую очередь Техническим университетом Эйндховена и Университетом прикладных наук AVANS из г. Бреда. Результатом этой кооперации стало создание одного из лидирующих мировых технологических хабов: сегодня именно на этот регион приходится треть всех инвестиций в R&D в Нидерландах, а сам регион тратит почти 3% ВВП на R&D (выше среднего показателя по стране и ЕС в целом). Долгое время на регион приходилось 10% европейских патентов в области полупроводников, но и по сей день больше половины патентов из Нидерландов приходятся на Северный Брабант. Другой классический пример – кластер Sophia Antipolis, возникший неподалеку от Антиба на французском Лазурном берегу по инициативе сенатора Пьера Лафита (отличный пример того, как технополис складывается в результате того, что называется «top-down approach», то есть по инициативе государства). Sophia Antipolis появилась в конце 1960-х благодаря объединению усилий руководства департамента Приморские Альпы, региональной торговой палаты и администраций нескольких близлежащих городов, но сердцем проекта стали местные университеты – на территории созданного научного парка работают 7 вузов, среди которых Университет Ниццы и Университет группы CERAM. К сожалению, в России при планировании поддержки инновационных территориальных кластеров (потенциальных лидеров инвестиционной привлекательности мирового уровня) – вузы как бы остались за бортом. Во всяком случае из числа двадцати с лишним региональных кластеров, поддержанных Министерством экономики РФ, активная роль местных университетов прослеживается не чаще чем в каждом четвертом-пятом – для примера можно привести «Новосибирский наукополис» (Новосибирский государственный технический университет, Сибирский государственный университет телекоммуникаций и информатики, Новосибирский государственный медицинский университет), «Самарсийй аэрокосмический кластер» (Самарский государственный технический университет, Самарский национальный исследовательский университет), «Пермский фармацевтический кластер» (Пермский национальный исследовательский политехнический университет, Пермская государственная фармацевтическая академия) и некоторые другие. Дело в том, что университеты, особенно большие, федеральные – «вещь в себе», у них самодостаточная инфраструктура и замкнутый цикл воспроизводства (показательный пример: бюджет Дальневосточного федерального университета и бюджет самого города Владивостока одинаковы – по 13 млрд. руб.). Зачастую университеты попросту не хотят и не видят необходимости входить в тесную кооперацию с муниципальными властями и местным технологическим бизнесом среднего масштаба.

При этом важно понимать, что сегодня не только условная «долина» питается от университетов, но и наоборот – успех выпускников «стенфордов» и «беркли» обусловлен большим количеством частных технологических компаний и фондов, работающих в непосредственной близости к кампусу. Например, Рен Анг, основатель культового стартапа Lytro, который занимается производством пленоптической фотокамеры, изучал вопрос камеры светового поля еще будучи студентом Стэнфорда. Выпустившись и основав свою компанию, он привлек инвестиции от K9 Ventures, чей офис находился неподалеку в Пало-Альто, а управляющий партнер также оказался выпускником Стэнфорда. У нас в стране по объективным причинам успешных технологических компаний, которые напрямую бы ассоциировали себя с конкретными вузами не так много, в качестве исключения можно привести связку МИКРАН (крупнейший российский производитель беспроводных систем связи) – университет ТУСУР (Томск), Центр речевых технологий (передовой разработчик голосовых и бимодальных биометрических систем) – университет ИТМО (Санкт-Петербург) и еще буквально несколько примеров. В большинстве случаев сотрудничество с бизнесом для региональных университетов сводится к тому, чтобы попасть в сеть опорных вузов какой-нибудь крупной госкорпорации. Например, у Росатома и Ростеха действительно уже буквально десятки вузов-партнеров, но работа с ними идет далеко не ради запуска и поддержки технологических стартапов, а скорее по спонсорской и попечительской модели и в лучшем случае приводит к поддержке эндаумент-фондов. Кстати, хотя эндаументов в России довольно много, более 50, но даже наиболее крупные – у топовых вузов, например, Сколтеха, МГИМО, СПбГУ – микроскопические по сравнению с западными аналогами и редко превышают сумму в несколько сотен миллионов рублей.

Отсутствие ярких кейсов системного взаимодействия университетов с крепким региональным технологическим бизнесом кроется еще и в устаревшем подходе к работе с партнерами, заложенной в «ДНК» вузов еще в 90-е, когда местные университеты попросту боролись за выживание. Сегодня все многообразие форм работы вузов с бизнесом по факту сведено к двум стандартным инструментам: создание базовых кафедр и привлечение заказов на НИОКР по хоздоговору. Ни в том, ни в другом инструменте в самом по себе нет ничего плохого, однако, на сегодняшний день получается, что они становятся тормозом университетских инноваций. Так, с помощью базовых кафедр крупные компании получают кадры, которые все равно приходится переучитывать, зато общество вполне может потерять потенциальных предпринимателей-инноваторов. Базовая кафедра – это «как сделать, чтобы отдельные элементы системы и дальше нормально работали» (в интересах корпоративного сектора), а не про то, «как поменять систему, чтобы она заработала эффективнее». В свою очередь хоздоговор тоже имеет свои риски и ограничения: заказчик получает разработку, которая не «доводится» и не внедряется разработчиком, а исполнитель пусть и зарабатывает какие-то деньги, но не получает возможности полноценной коммерциализации своих компетенций и интеллектуальной собственности. Из практики работ по хоздоговорам вытекает плачевный результат – российские университеты никак не научатся зарабатывать на производимой интеллектуальной собственности. Чтобы понять масштаб этой проблемы достаточно сравнить два примера: Северо-Западный университет в США в год зарабатывает на лицензировании около 200 миллионов долларов, а один из российских лидеров (согласно мониторингу инновационной деятельности университетов РФ, осуществленному университетом ИТМО и Российской венчурной компанией в 2016 году) по монетизации результатов интеллектуальной деятельности – Национальный исследовательский Мордовский государственный университет – в 2015 году заработал 5,8 млн рублей. Тут не действуют никакие скидки на размер экономики.

Безусловно, часть интеллектуальной собственности и не должна коммерциализироваться – это фундаментальная наука и те патенты, которые получают для выполнения требований присвоения ученых степеней. Но на балансе некоторых российских университетов стоит до 2 тыс. актуальных объектов интеллектуальной собственности – в то, что ни на одном из них нельзя заработать, верится с трудом. Скорее всего, это и есть те самые разработки, которые должны превратиться в реальные продукты, пройдя через полевые испытания и внедрение. С другой стороны, если говорить просто о международной конкурентоспособности университетов как генераторов интеллектуальной собственности, тут тоже ситуация печальная. Достаточно просто по смотреть на статистику по заявкам PCT (международное патентное соглашение): согласно вышеупомянутому исследованию ИТМО / РВК, всего 12 из 40 опрошенных университетов имеют хотя бы одну PCT-заявку (пять из них одной и ограничились), для сравнения – на один только Северный Брабант в 2015 году пришлось 3381 PTC-заявок.

Если наиболее очевидным способом коммерциализации интеллектуальной собственности является продажа патентов или лицензирование, то создание вузами малых инновационных предприятий (МИП), ставшее возможным несколько лет назад с появлением ФЗ-217, — новый механизм, который, по идее, поможет вузам выйти на новый уровень поддержки инноваций и отчасти нейтрализует перечисленные проблемы. Поначалу финансирование МИПов было для венчурных инвесторов не очень привлекательным, во многом из-за того, что была установлена минимальная неразмываемая доля вуза в уставном капитале МИПа (33,3% в случае с ООО). Такое требование исключало возможность «экзита» для вуза, а для потенциального инвестора резко затрудняло привлечение следующих раундов. Однако ряд поправок, принятых в 2013 году, сняли это несправедливое ограничение, кроме того, МИПы получили налоговые льготы, был упрощен процесс предоставления вузом приспособленных помещений для МИПа. Произошедшие изменения дали толчок к развитию МИПов в российских вузах. На 2016 год в среднем по российским университетам один МИП приходился на 1000 студентов, а размер привлеченных инвестиций в один МИП составил 1,2 млн руб. Правда, пока доход МИПы приносят в лучшем случае трети вузов, но положительная динамика налицо.

Оздоровление ситуации с МИПами, реализация программы «5-100» (повышение конкурентоспособности российских университетов среди ведущих мировых научно-образовательных центров), в которой принимает участие 21 вуз, наконец, создание сети опорных университетов – создают отличные предпосылки для оживления прикладной инновационной активности в университетах. А поддержать институциональное перерождение университетской экосистемы инноваций должны центры трансфера технологий и специализированные университетские венчурные фонды. Первые станут «одним окном», занимающимся всем, что можно коммерциализировать из разработок университета, а вторые – выберут и стартуют из этих разработок те, которые имеют потенциал превратиться в продукты с будущим на глобальном рынке.

Оригинал статьи: http://www.forbes.ru/tehnologii/343245-startapy-s-universitetskoy-skami-pochemu-v-rossiyskih-vuzah-ne-razvivayutsya

#бизнесЪурок: Как стать венчурным инвестором

Алексей Соловьев

Управляющий директор Prostor Capital

Инвестиции — это всегда высокие риски, а венчурные инвестиции — это заоблачно высокие риски. Выделить на эти опыты надо не больше 10–15% капитала. Но главное — заниматься инвестициями в бизнес стоит только после того, как удовлетворены все ваши материальные потребности.

Есть только одно исключение из этого правила: если вы готовы бросить всё и стать венчурным предпринимателем. Но в этом случае вы должны отнестись к этому как к полноценному бизнесу, с осознанием всех терний стартапа. Приведу пример: есть два пути заработать на ресторанном бизнесе. Первый — вложить миллион в собственный ресторан, найти помещение, обустроить его, нанять поваров, раскрутить и прочее. Второй — вложить тот же самый миллион в какой-нибудь чужой, понравившийся вам и «перспективный», по заверениям его хозяина, ресторан и ждать, когда тебе вернут два (чего, скорее всего, не произойдёт). В первом случае шансы на успех есть, и они полностью зависят от ваших предпринимательских и рестораторских способностей, и, что самое главное, все риски тоже ваши, вы управляете ими сами. Во втором случае риски лежат вне зоны вашего контроля — и деньги вы с большой вероятностью потеряете.

Если всё-таки готовность полноценно заниматься венчуром у вас есть, то надо идти в бизнес-ангелы. Сейчас есть масса профессиональных сообществ, где опытные коллеги по цеху помогают начинающим освоить нелёгкую практику поиска, выбора, оценки и финансирования проектов.

Перед тем как приступить к инвестированию, надо трезво оценить объём капитала, который вы готовы вложить. Ввязываться в это неблагодарное дело есть смысл только в том случае, если вкладываться сразу в несколько компаний. Это стандартное правило диверсификации портфеля. Я бы советовал быть готовым не менее чем к 20 сделкам. Возможно и меньше, но, во-первых, надо быть очень опытным — серийным предпринимателем, чтобы делать настолько правильный выбор, а во-вторых, лучше всегда переоценивать риски, нежели наоборот.

Второй важный вопрос — это ниша. Отлично, если в каком-то сегменте у вас есть опыт и экспертиза. Жаль, но не всё одинаково полезно. Допустим, вы заработали свой миллион на продаже леса или производстве тракторов. Даже если вы большой гуру в этих сферах, вы вряд ли сможете использовать свои знания для того, чтобы стать успешным венчурным капиталистом. Просто потому, что в этих индустриях нет интересных для венчурных инвесторов проектов — их на 80% интересует IT и интернет. Так сложилось. А вот если вы долгие годы управляли большой HR-практикой или руководили кадровым агентством, то шансы того, что ваш опыт вам пригодится, намного больше. Темы онлайн-образования и онлайн-рекрутинга сейчас популярны и могут стать вашим коньком и хорошим помощником в выборе и оценке перспективных проектов в этой сфере. Много аналогичных примеров можно привести про бывших топ-менеджеров крупных банков, экс-сотрудников консалтинговых и IT-компаний с опытом от 10 лет и т.д.

Если денег немного и нет полезных профильных знаний, остался только один правильный путь — найти профессиональный венчурный фонд и передать средства ему в управление. Через его посредничество вы станете совладельцем не одной, а нескольких портфельных компаний (что, конечно же, увеличит шансы на успех).

Гайдар Магдануров

Директор по инвестициям Runa Capital

Для начала крайне важно прочитать литературу о венчурном бизнесе и посмотреть статистику по индустрии, чтобы лучше понимать сам рынок и не питать ложных иллюзий о возможности существенно приумножить капитал за счёт инвестиций в молодые компании, кажущиеся перспективными.

Людям, накопившим достаточное количество денег для рискованных инвестиций и не имеющим опыта в венчурной области, эффективнее всего обратиться в профессиональный венчурный фонд и стать LP — ограниченным партнёром. В зависимости от объёма инвестирования можно получить возможность влиять на решения, голосуя в инвестиционном комитете, при этом доверив непосредственно инвестиционную деятельность профессионалам. Большинство фондов предоставляют достаточно подробную отчётность по компаниям, чтобы LP чувствовал себя в центре событий. В то же время, если инвестор фонда обладает полезными компетенциями и может помочь портфельным компаниям, редкий фонд не воспользуется возможностью подключить инвестора. Так инвестор может получить возможность и принять участие в судьбе тех или иных компаний.

Выбирая фонд для инвестирования, важно определиться с областью, например электронная коммерция, облачные технологии или массовые мобильные игры. После этого составить список фондов, посмотреть на их стратегию, подходы к инвестированию, опыт и личности партнёров и инвестиционной команды, прошлые успехи, историю инвестиций. После этого общаться с партнёрами фонда об условиях участия. Неплохим шагом будет общение с портфельными компаниями, чтобы понять, насколько фонд участвует в жизни компаний.

Если объём средств недостаточный для участия в фондах, а попробовать венчурные инвестиции хотелось бы — можно объединить усилия с бизнес-ангелами. Через бизнес-ангела, имевшего опыт инвестиций, можно будет познакомиться с юристами, финансистами, рекрутерами и прочими полезными людьми, связи с которыми могут оказаться крайне ценными в случае будущих самостоятельных инвестиций.

Еще больше пользы:

— канал в Telegram: https://t.me/thegrapesftn/;

— Instagram: https://www.instagram.com/thegrapesftn/

Оригинал статьи: https://secretmag.ru/trends/tendencies/kak-stat-venchurnim-investorom.htm

В Кремниевой долине закончился венчурный бум

Еще полтора года назад стартап Beepi быстро расширял в США бизнес по интернет-продаже подержанных автомобилей по низким ценам. Но Beepi больше нет. В феврале он закрылся после того, как потратил более $120 млн капитала и не смог привлечь новых инвестиций. Быстрый конец Beepi – пример того, как многим стартапам из Кремниевой долины трудно приспособиться к прекращению двухлетнего инвестиционного бума.

В 2014-2015 гг. инвесторы вкладывали миллиарды в компании, которые теперь выглядят переоцененными и вряд ли проведут IPO. Но теперь венчурные инвесторы становятся осторожнее. Вложения в американские технологические стартапы сократились на 30% до $28,4 млрд в 2016 г., согласно Dow Jones VentureSource.

Стартапы США  не спешат на IPOНекоторые стартапы по-прежнему интересны инвесторам. Это либо наиболее дорогие компании, такие как Airbnb и WeWork, либо более молодые, но имеющие хорошие перспективы стать прибыльными. «Есть компании, в которые хотят инвестировать все, и множество других, почти никому не интересных», — говорит Кит Рабуа из Khosla Ventures.

У венчурных инвесторов все еще много денег. В прошлом году они привлекли $44 млрд — максимум со времен бума доткомов, произошедшего на рубеже веков. Но инвесторы держатся подальше от тех стартапов, инвестиции в которые поначалу выглядели относительно безопасными и потому они привлекли много капитала. Этим компаниям теперь приходится бороться за выживание и искать новых инвесторов или покупателей. «Они словно ходячие мертвецы», — говорит партнер Bessemer Venture Partners Дэвид Коуэн.

Во время бума 2014-2015 гг. более 5000 стартапов в США привлекли в совокупности около $75 млрд, согласно Dow Jones VentureSource. Основная часть денег пришлась на относительно небольшое число компаний: планку в $50 млн инвестиций преодолело 294 стартапа. Но 216 из них более не участвовали с сделках: не привлекали инвестиций и не были куплены. При том что стартапы стараются получать инвестиции каждые 12-18 месяцев.

В последние месяцы, например, закрылся привлекший более $100 млн сервис для поиска приложений Quixey, а получивший более $500 млн инвестиций разработчик ПО Zenefits сократил половину сотрудников. Два года назад, когда инвесторы призывали стартапы быстро расширять бизнес и вытеснять конкурентов, подобные случаи были редкими. Но теперь инвесторы хотят, чтобы стартапы были прибыльными, и тем нелегко к этому приспособиться.

Не способные получать прибыль компании «ждет встряска», утверждает Джеймс Берикер, гендиректор сервиса по доставке еды Munchery. Эта компания уже потратила большую часть из имевшихся у нее $120 млн и теперь привлекает дополнительные $10 млн от своих инвесторов. По словам Берикера, Munchery сокращает расходы и расчитывает получить прибыль к концу года.

Но в случае с Beepi инвесторы не дождались прибыли. Основанная в 2013 г. компания гарантировала пользователям продажу подержанных автомобилей по определенной цене в течение 30 дней, а в противном случае сама выкупала их. Оценка стоимости Beepi выросла с $12 млн в начале 2014 г. до $525 млн к середине 2015 г. Компания переехала в новый офис, где создала отличные условия для сотру

дников, и сосредоточилась на расширении бизнеса в США. Для этого Beepi тратила в среднем $1730 на рекламу каждого автомобиля в III квартале 2016 г., согласно ее документам. Но многие автомобили не продавались, и Beepi приходилось их выкупать. По словам бывших сотрудников, убытки могли достигать более $5000 в случаях с дорогими машинами. В середине 2016 г. гендиректор Алехандро Ресник искал инвестиции для покрытия убытков, но инвесторы были напуганы. В итоге в декабре Beepi сократила большинство сотрудников, а в феврале объявила о своей ликвидации. В письме WSJ Ресник заявил, что берет ответственность за неудачу на себя.

Перевел Алексей Невельский